Пятница
20.07.2018
17:47
Форма входа
Категории раздела
Лингвистика [11]
Юриспруденция [10]
История [0]
Новости Гагаузии
Google
Освой Интернет
Гагаузоведение
Реклама
Поиск
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0

    Неофициальный сайт
    Комратского госуниверситета

    Главная » Статьи » Юриспруденция

    Я.И.Гилинский. Конструирование преступности
    В различных странах и в разное время существенно различен круг деяний, признаваемых преступными. То, что в одной стране – преступление, в другой не признается таковым. То, что преступным было вчера (например, добровольный гомосексуализм – ст.121 УК РСФСР 1960 г., бродяжничество, попрошайничество, ведение паразитического образа жизни – ст.209 УК РСФСР) – непреступно (декриминализировано) сегодня, и наоборот (криминализированы лжепредпринимательство – ст.173 УК РФ 1996 г., фиктивное банкротство – ст.197 УК РФ). В реальной действительности нет объекта, который был бы «преступностью» (или «преступлением») по своим внутренним, имманентным свойствам, sui generis, per se.

    Преступление и преступность – понятия релятивные (относительные), конвенциональные («договорные»: как «договорятся» законодатели), они суть – социальные конструкты, лишь отчасти отражающие некоторые социальные реалии: одни люди убивают других, некоторые завладевают вещами других, некоторые обманывают других и т.п. Но ведь те же самые по содержанию действия могут не признаваться преступлениями: убийство врага на войне, убийство по приговору суда (смертная казнь), причинение смерти в состоянии необходимой обороны, завладение вещами другого по решению суда, обман государством своих граждан и т.п.

    Впрочем, применительно к нашему предмету такое осознание было присуще еще Древнему Риму: ex senatusconsultis et plebiscitis crimina exercentur (преступления возникают из сенатских и народных решений).

    В «Городе Солнца» (1623) Томмазо Кампанеллы (1568-1639) нет частной собственности, все равны, все имеют возможность самореализации. «Поэтому, так как нельзя среди них (жителей Города Солнца – Я.Г.) встретить ни разбоя, ни коварных убийств, ни насилий, ни кровосмешения, ни блуда, ни прочих преступлений, в которых обвиняем друг друга мы, - они преследуют у себя неблагодарность, злобу, отказ в должном уважении друг к другу, леность, уныние, гневливость, шутовство, ложь, которая для них ненавистнее чумы. И виновные лишаются в наказание либо общей трапезы, либо общения с женщинами, либо других почетных преимуществ на такой срок, какой судья найдет нужным для искупления проступка»[2]. В «переводе» на язык современной криминологии: определенные социально-экономические условия позволяют избавиться от деяний, ныне признаваемых преступными, но тогда общество конструирует новый набор проступков, подлежащих наказанию.

    Преступление не является чем-то естественным по своей природе, а суть социальный конструкт, и по мнению Бенедикта Спинозы (1632-1677). «В естественном состоянии нельзя представить себе преступления; оно возможно только в состоянии гражданском, где по общему согласию определяется, что хорошо и что дурно, и где каждый должен повиноваться государству. Таким образом, преступление есть не что иное, как неповиновение, наказываемое вследствие этого только по праву государственному»[3].

    Осознание того, что многие привычные общественные явления ни что иное, как конструкции, более или менее искусственные, «построенные» обществом, сложилось в социальных науках лишь во второй половине ХХ столетия[4]. «Рядовые люди в разных обществах считают само собой разумеющимися совершенно различные "реальности"»[5].

    Есть два подхода в социальных науках: (1) объективистский (социальные феномены и соответствующие социальные проблемы – преступность, наркотизм, проституция и др. - существуют объективно) и (2) интеракционистский (социальные проблемы конструируются обществом – властью, общественным мнением, СМИ). Внутри интеракционистского (=конструктивистского) подхода существуют два направления. Согласно одному (строгому, феноменологическому), в обществе нечто («предполагаемое»[6]) имеется (люди убивают друг друга, воруют друг у друга, потребляют наркотики, кончают жизнь самоубийством), но это становится проблемой в результате конструирования этого как проблемы. Согласно другому, мягкому (контекстуальный конструкционизм), конструируется проблема с учетом социальных условий. «Каждая социальная проблема состоит из объективного условия и субъективного определения… Социальные проблемы – это то, что люди считают социальными проблемами»[7].

    Я полагаю, что конструируются как сами социальные феномены («преступность», «наркотизм», «проституция», «коррупция», «терроризм»), так и результат их осознания как проблемы - «проблематизация» феномена. Так, в СССР были и торговля и потребление наркотиков («наркотизм» как конструкт), и проституция (конструкт «проституция»), и весьма развитая коррупция (конструкт «коррупция»), но по идеологическим причинам их как бы не было, они были якобы только в «капиталистическом обществе». Следовательно, ни проституция, ни наркотизм, ни коррупция не были проблемами в СССР, что усвоило общество вслед за государством и его пропагандой. Эти реально существующие феномены-конструкты не были проблематизированы. И так – вплоть до реально-анекдотического: «У нас секса нет!».

    Хотя, как мы видели, представление о преступности (преступлении) как относительно искусственном конструкте время от времени возникало у различных мыслителей, однако в современной криминологии признание преступности социальной конструкцией наступило сравнительно поздно, хотя сегодня разделяется многими западными криминологами[8]. Это четко формулируют германские криминологи Хесс и Шеерер[9]: преступность не онтологическое явление, а мыслительная конструкция, имеющая исторический и изменчивый характер. Преступность почти полностью конструируется контролирующими институтами, которые устанавливают нормы и приписывают поступкам определенные значения. Преступность – социальный и языковый конструкт.

    Голландский криминолог Л. Хулсман: «Преступление не онтологическая реальность… Преступление не объект, но продукт криминальной политики. Криминализация есть один из многих путей конструирования социальной реальности»[10].

    «Понятие преступность есть ярлык, который мы применяем, определяя поведение, нарушающее закон… Ключевым является то, что преступления порождаются уголовным законом, который сочиняют люди. Преступность не существует в природе, это выдумка (invented) людей», - пишет М. Робинсон[11].

    И по мнению Н. Кристи (Норвегия), преступность не имеет естественных природных границ. Она суть продукт культурных, социальных и ментальных процессов[12]. А отсюда, казалось бы, парадоксальный вывод, использованный мною в качестве эпиграфа: «Преступность не существует» (Crime does not exist)[13].

    Я устал и выпиваю бокал вина или рюмку коньяка, или выкуриваю «Marlboro», или выпиваю чашку кофе, или нюхаю кокаин, или выкуриваю сигарету с марихуаной… Для меня все это лишь средства снять усталость, взбодриться. И почему первые четыре способа социально допустимы, а два последних - преступны, наказуемы – есть результат социальной конструкции, договоренности законодателей «здесь и сейчас» (ибо бокал вина запрещен в мусульманских странах, марихуана разрешена в Голландии, курение табака было запрещено в Испании во времена Колумба под страхом смерти и т.д.).

    Каковы же основные положения конструктивистских представлений о преступлении, преступности и криминологии?[14]

    Во-первых, «преступление не онтологическая реальность» (с.11 упомянутой книги Hilliard P., Pantazis Ch., Tombs S., Gordon D.). Т.е. в реальной действительности нет того, что было бы сущностно, по содержанию представлено как «преступление» и только преступление, всегда и везде.

    Во-вторых, «криминология увековечивает миф о преступности» (с.11 той же книги). Думаю, все же не наука (криминология) увековечивает этот миф, а власть и общество.

    В-третьих, «"преступность" включает много мелких проступков» (с.12). Дело в том, что «преступление» - это всегда очень серьезное деяние, причиняющее значительный вред. Между тем уголовный закон включает множество незначительных проступков, но их субъекты подвергаются последствиям признания их проступков «преступлением». Достаточно полистать действующий Уголовный кодекс Российской Федерации, чтобы убедиться в этом. Так, например, ст. 130 УК (оскорбление) делает почти всех нас уголовными преступниками. Справедливости ради следует заметить, что большинство уголовных законов в мире не скупится на превращение граждан в преступники. Неслучайно согласно массовым опросам населения США, от 91% до 100% респондентов подтвердили, что им приходилось в течение жизни совершать то, что уголовный закон признает преступлением (данные Уоллерстайна и Уайля, Мартина и Фицпатрика, Портфельда, и др.).

    В-четвертых, «"преступность" исключает (не включает – Я.Г.) многие серьезные деяния, причиняющие тяжелый вред» (с.13). В качестве примера авторы приводят многочисленные корпоративные преступления, домашнее насилие, преступления полиции и т.п., которые оказываются de jure или de-facto вне уголовной ответственности.

    В-пятых, «сконструированность "преступлений"» (с.14). Принципиальное отсутствие четких (онтологических!) критериев того, что же по своему содержанию является «преступлением», приводит к тому, что оно оказывается всего-навсего «конструктом», более или менее искусственным. В связи с этим нельзя не вспомнить «Пирамиду Хагана». Канадский криминолог John Hagan рассматривает преступления и девиации как «континуум (протяженность) вариаций» («continuosus variable»). Он, на основании опроса, попытался проранжировать (от 0 до 100) степень воспринимаемой населением опасности, тяжести различных видов «отклонений» и получил шкалу от «прогулов 16-летних школьников» (0,2 балла) и «бродяжничества» (0,3 балла) до «изнасилования» (52,8 балла) и «закладывания бомбы в общественное здание, в результате взрыва которой погибло 20 человек» (72,1 балла)[15]. Сколько баллов «достаточно», чтобы признать отклонение преступлением?..

    В-шестых, «криминализация и наказание причиняют боль» (с.15). Это известное положение Нильса Кристи о том, что уголовное правосудие есть процесс причинения боли, и пользоваться этим необходимо лишь в крайних случаях[16].

    В-седьмых, «"контроль над преступностью" не эффективен» (с.16). Социальная практика ХХ века с двумя мировыми войнами, «холодной войной», сотнями локальных войн, гитлеровскими и ленинско-сталинскими концлагерями, Холокостом, геноцидом, правым и левым экстремизмом, терроризмом, фундаментализмом и т.д., и т.п. – разрушила все иллюзии и мифы относительно «порядка» и возможностей социального контроля (кто-то из современников заметил: человеческая история разделилась на «до» Освенцима и «после»). Сумма преступлений, совершенных государствами – «столпами порядка», стократ превысила преступления одиночек. Постмодернизм в социологии и криминологии конца ХХ в., начиная с Ж.Ф. Лиотара и М. Фуко, приходит к отрицанию возможностей социального контроля над девиантными проявлениями, включая преступность. «Победа порядка над хаосом никогда не бывает полной или окончательной… Попытки сконструировать искусственный порядок в соответствии с идеальной целью обречены на провал»[17]. Со второй половины XX в. пришло понимание неэффективности традиционных средств и методов противодействия преступности, «кризиса наказания»[18].

    В-восьмых, «легитимизация "преступности" ведет к экспансии контроля над преступностью» (с.17). Смысл этого тезиса состоит в том, что все большая криминализация различных деяний (признание их преступными) и нагнетаемый популистскими политиками и СМИ «страх перед преступностью» (С. Коэн) приводят ко все большей репрессивности полиции и уголовной юстиции, расширению их деятельности, нередко за счет ограничения прав человека, ко все большему вовлечению людей в жернова уголовной юстиции, к росту тюремного населения, к «призонизации» поведения и сознания масс населения.

    Наконец, в-девятых, «"преступность" служит поддержанию (сохранению) властных отношений» (с.17). Уголовное право ведет к сохранению коллективной безответственности в коридорах власти при пренебрежении к индивидуальным поступкам и поведению «улицы». Это увековечивает такие структурные детерминанты нежелательного поведения, как бедность, неравенство доступа к социальным благам и психологический дискомфорт, вызванный пониманием этого, огромное социально-экономическое неравенство между богатыми и бедными. При этом растет заинтересованность «индустрии контроля над преступностью» в криминализации деяний[19]. Политики используют «преступность» в целях мобилизации электората для поддержки своих партий. В целом «преступность» способствует сохранению властных отношений. Постмодернизм в криминологии не без основания рассматривает преступность как порождение власти в целях ограничения иных, не принадлежащих власти, индивидов в их стремлении преодолеть социальное неравенство, вести себя иначе, чем предписывает власть.

    Сказанное не означает, что социальное конструирование вообще, преступности в частности, совершенно произвольно[20]. Общество «конструирует» свои элементы на основе некоторых онтологических, бытийных реалий. Так, реальностью является то, что некоторые виды человеческой жизнедеятельности причиняют определенный вред, наносят ущерб, а потому негативно воспринимаются и оцениваются другими людьми, обществом. Но реально и другое: некоторые виды криминализированных (признаваемых преступными в силу уголовного закона) деяний не причиняют вреда другим или этот вред незначителен, а потому криминализированы без достаточных онтологических оснований. Это, в частности, так называемые «преступления без жертв», к числу которых автор этого термина Э. Шур относит потребление наркотиков, добровольный гомосексуализм, занятие проституцией, производство врачом аборта[21].

    Подробно обосновывается понимание преступности и преступления как социальных конструктов, а также рассматривается процесс такого конструирования в последнем издании Оксфордского справочника (руководства) по криминологии[22]. The Oxford Handbook of Criminology включает четыре главы раздела «Социальное конструирование преступности и социального контроля»:

       1. Правовое конструирование преступности.
       2. Политики права и порядка (группы интересов, группы давления и т.п.).
       3. Сведения о преступности и статистика.
       4. Media-made criminality («медиа-делание преступности»).

    Это в целом отражает этапы проблематизации и легитимации конструкта «преступность».

    Основные субъекты конструирования и проблематизации преступности и ее видов – власть (режим), «общество» (партии, общественные движения и организации и др.), СМИ.

    Основные этапы конструирования и проблематизации:

        * Наличие множества однородных фактов.
        * Осознание их как проблемы («проблематизация»).
        * Легитимация проблемы (включая криминализацию).
        * Социальная реакция (социальный контроль).
        * Последствия (результаты).

    Более подробно стадии конструирования преступности описываются Спектором и Китсьюзом в вышеупомянутой книге.

    Как происходит конструирование одной из современных (начиная с середины 80-х гг. ХХ в.) разновидностей преступности - «преступлений ненависти» («Hate crimes»), т.е. преступных посягательств против «ненавистных» меньшинств (афро-, испано-, арабо- и азиатоамериканцев, евреев, геев и лесбиянок и т.п.), излагается в книге американских криминологов[23]. В этом конструировании («"Hate crime" is a social construct») принимают участие СМИ и политики, ученые и ФБР. Роль политического режима в конструировании преступности и иных социальных девиаций показана мною в одной из работ[24]. А участие СМИ в конструировании преступности и иных девиантных проявлений анализируется в монографии И.Г. Ясавеева[25].

    Рассмотрим кратко, в качестве иллюстрации, некоторые вопросы конструирования отдельных видов преступности.

    Организованная преступность.

    Ч. 4 ст. 35 УК дает уголовно-правовое (и, с моей точки зрения, крайне неудачное) определение преступного сообщества (преступной организации), что совершенно недостаточно для понимания организованной преступности как сложного социального феномена. Насколько понятие «организованная преступность» - социальный конструкт и как долго не было достигнуто согласие по его поводу, свидетельствуют хотя бы следующие факты.

    · В мировой криминологической литературе есть три различных модели организованной преступности: этническая или локальная; иерархическая; организованная преступность как предпринимательство, бизнес.

    · Многие российские криминологи до конца 80-х – начала 90-х годов не признавали наличие организованной преступности в стране.

    · Профессор В. Юстицкий вообще отрицает научную обоснованность этого понятия: «В современных условиях, когда деятельность любой публичной или частной институции неизбежно связана с нарушениями уголовного закона, понятие "организованная преступность" оказывается синонимом понятий "общество", "государство", "социальная действительность", "социальное явление"». И как вывод: «Понятие "организованная преступность" выполняет социальную функцию "персонификации общественного зла"». Следует отказаться от понятия «организованная преступность» как криминологического и уголовно-правового, признав его бытовым понятием[26]. В целом с проф. Юстицким можно согласиться. Только традиция заставляет нас не отказываться от этого термина[27].

    А разновидность преступной организации – мафия давно стала ее синонимом, расхожим термином, применяемым преимущественно в быту.

    Коррупция.

    Во всем мире отсутствует обоснованное и единообразно понимаемое понятие «коррупция». Имеется множество эмпирически известных ее проявлений (от взяточничества до российского блата). Различные авторы по-разному понимают «коррупционные преступления»: понятно, что к ним относится получение взятки (ст.290 УК). А злоупотребление должностными полномочиями (ст.285 УК)? А превышение должностных полномочий (ст.286 УК)? А присвоение полномочий должностного лица (ст. 288 УК)? А служебный подлог (ст.292 УК)? Всегда ли эти деяния – проявление (или способы) коррупции? А сколько проявлений коррупции не криминализировано? Каких и почему?

    Наркотизм.

    Наркотизм как социальное явление, выражающееся в потреблении некоторой частью населения наркотических и токсических средств и соответствующих последствиях, - классический пример искусственного социального конструкта. Алкоголь по своему воздействию на центральную нервную систему тоже наркотик. Почему его потребление не входит в объем «наркотизма»? Различие чисто юридическое: потребление алкоголя легально (не всегда и не везде, вспомним мусульманские страны), а наркотиков – нелегально (не всегда и не везде, напомним о современных Нидерландах).

    Производные каннабиса, кокаин, галлюциногены не дают физической зависимости в отличие от алкоголя[28]. Почему алкоголь легализован, а перечисленные наркотические средства запрещены?

    Какие средства признаются наркотическим? Ведь их список меняется от страны к стране, от одного времени к другому. Сегодня потребление наркотиков в России популистскими политиками и СМИ признается едва ли не «угрозой национальной безопасности». А до мая 1928 г. в стране не было запрета на оборот наркотиков. Фактически существовало индифферентное отношение к наркопотреблению и наркотизму как социальному явлению. Лишь в 1934 г. устанавливается уголовная ответственность за посевы опийного мака и индийской конопли.

    Еще и еще раз: власть, режим решает, что и когда объявить «незаконным», а популистские политики, некоторые общественные и религиозные организации, СМИ внедряют в сознание населения «что такое хорошо, и что такое плохо». Или – создают «козлов отпущения», на которых так удобно списывать просчеты и неудачи собственной социальной политики (о преступниках как «козлах отпущения» см. подробнее книгу А.М. Яковлева «Теория криминологии и социальная практика»[29]).

    Терроризм.

    И страшный терроризм – тоже социальный конструкт. Можно соглашаться или нет с определением терроризма в ст. 205 УК, но сущность этого явления остается за рамками уголовного закона. На сложность и субъективизм определения терроризма обратил внимание еще W. Laqueur: «Один – террорист, другой – борец за свободу»[30]. Че Гевара – террорист или борец за свободу? Чеченские боевики – террористы или борцы за свободу? Сказанное не преследует цель «оправдания» терроризма и террористов, от чьих рук гибнет множество ни в чем не повинных людей. Но задуматься о сущности терроризма, о том, что он, как правило, является ответом на государственный террор, - нелишне. Я уже не говорю о том, как конструкт «терроризм» помогает властям решить свои задачи по ограничению демократических свобод.

    Гомосексуализм.

    Хотя гомосексуальное поведение лишь разновидность сексуального поведения и, - не сопряженное с насилием, - не является преступлением, однако советское государство умудрилось долгие годы преследовать добровольный мужской гомосексуализм (мужеложство) как преступление.

    После октября 1917 г. новая российская власть, для утверждения которой немало сделала демократическая, революционно настроенная студенческая молодежь и интеллигенция, пыталась какое-то время сохранить имидж прогрессивности, либерализма, демократичности. В декабре 1917 г. была отменена уголовная ответственность за гомосексуальную связь, не предусматривалась уголовная ответственность за гомосексуализм и в Уголовных кодексах 1922 и 1926 гг. В первом издании Большой Советской Энциклопедии (БСЭ) 1930 г. говорилось: «Понимая неправильность развития гомосексуалиста, общество не возлагает и не может возлагать вину… на носителей этих особенностей… Наше общество… создает все необходимые условия к тому, чтобы жизненные столкновения гомосексуалистов были возможно безболезненнее»[31].

    С постепенным утверждением в стране тоталитарного режима принципиально меняется отношение ко всем «пережиткам капитализма», «чуждым советскому народу». Резко меняется отношение и к гомосексуализму. В 1934 г. вводится уголовная ответственность за мужской гомосексуализм (с наказанием в виде лишения свободы на срок от 3 до 8 лет). В 1936 г. народный комиссар юстиции РСФСР Н. Крыленко сравнил гомосексуалистов с фашистами и иными врагами большевистского строя (надо ли напоминать, что в гитлеровской фашистской Германии гомосексуалистов уничтожали физически). Во втором издании БСЭ мы можем прочитать: «В советском обществе с его здоровой нравственностью гомосексуализм как половое извращение считается позорным и преступным… В буржуазных странах, где гомосексуализм представляет собой выражение морального разложения правящих классов, гомосексуализм фактически ненаказуем»[32].

    В современных цивилизованных странах преступен не гомосексуализм, а гомофобия – преследование гомосексуалистов по мотивам ненависти или вражды к представителям «нетрадиционной ориентации», наряду с другими преступлениями ненависти. У нас же гомофобия не наказуема, что позволяет властям Москвы, Санкт-Петербурга и других городов запрещать какие бы то ни было протестные действия гомосексуалистов, выступающих за равноправие и против дискриминации.

    Порнография.

    Ст. ст. 242 и 242.1 УК предусматривают уголовную ответственность за различного рода действия, связанные с распространением порнографических материалов, предметов, изображений. При этом ни в России, нигде в мире нет признанного определения понятия «порнография» и ее критериев[33]. Такого общепринятого определения и быть не может, поскольку каждое время, каждое сообщество, каждая конфессия имеет свои представления о дозволенном и недозволенном в сексуальных отношениях и их изображении. Иначе говоря, предусмотрена уголовная ответственность за то, неизвестно что…

    Однако репрессивная политика властей (прежде всего, Государственной Думы), подогреваемая и раздуваемая популистскими политиками и СМИ, привела к тому, что население страны готово поддерживать любые действия «против порнографии», включая запрет и уничтожение выставок произведений живописи, литературных произведений, кинопродукции.

    Проституция.

    И это, казалось бы, такое «очевидное» явление – социальный конструкт. Так, называют «храмовую проституцию», которая вовсе не была проституцией, поскольку не преследовала цели наживы, а была религиозным ритуалом. И когда бабушки на лавочке говорят «проститутка» о девушке, у которой меняются кавалеры, они, вероятнее всего, не правы, поскольку речь, скорее всего, идет об отношениях, основанных на чувстве, а не деньгах. С другой стороны, никто не назовет «проституткой» даму, женившую на себе богатого старца. Я уже не говорю о проституирующих политиках, журналистах, да и ученых.

    И отношение к проституции в сфере сексуальных отношений различно в разных обществах и в разное время. Так, в 20-е годы в советской России вполне терпимо воспринимали проституцию. Меры социального контроля сводились в основном к попыткам реабилитации женщин, вовлекаемых в сексуальную коммерцию, путем привлечения их к труду и повышения образовательного и профессионального уровня. А вот в 30-е годы сворачивается система социальной реабилитации женщин, занимавшихся проституцией, на смену приходит репрессивная политика по отношению к ним. С другой стороны, поскольку проституции в советском обществе якобы нет, появился эвфемизм «женщины, ведущие аморальный образ жизни»[34]. И никакой проституции!

    Одно из теоретически не всегда осознаваемых и практически важных последствий конструирования и проблематизации преступности и ее видов - конкуренция между социальными проблемами. Что опаснее для современного российского общества - наркотизм или пьянство, «беловоротничковая преступность» или «организованная преступность»? Теоретически эта проблема частично описывается концепцией «публичных арен» Хилгартнера, Боска (1988). Практически она проявляется в том, что режим и СМИ манипулируют общественным сознанием в своих интересах, педалируя опасность одних феноменов-конструктов - наркотизма («угроза национальной безопасности»!), организованной преступности, «забывая» о реальной опасности других - тотальной алкоголизации населения и тотальной коррумпированности властных структур. Происходит это, поскольку различные определения реальности представляют практическую опасность для институционального порядка, который легитимизирован при помощи определенной системы представлений о «правильном» социальном устройстве. Действительное ранжирование степени опасности для современного российского общества некоторых из феноменов-конструктов было осуществлено в ряде диссертационных исследований последних лет[35].

    Наконец, еще один сюжет, связанный с проблемой конструирования преступности в том или ином обществе. Релятивность, конвенциональность, историческая изменчивость, массовость, статистическая устойчивость – все эти свойства преступности заставляют думать о преступности как культурном феномене, как элементе культуры.

    Имеется множество определений культуры. Нам представляется наиболее общим и отвечающим своему предмету понимание культуры как способа человеческого существования, способа человеческой деятельности[36]. Культура включает также объективированные результаты этой деятельности. Культура служит наиболее общим внебиологическим механизмом накопления (аккумуляции), хранения и передачи (трансляции) информации, выполняя тем самым функцию социального наследования.

    Для нашей темы важно, что при таком – не аксиологическом – понимании культура включает не только «позитивные», одобряемые способы деятельности, но и «негативные», порицаемые, не только «образцы культуры» со знаком «+», но и со знаком « - ». В культуру входят способы технического, научного, художественного творчества, но и способы взлома квартиры (с помощью «фомки» или «слоника» или путем отжима ригеля), нормы христианской морали, но и нормы воровской культуры (субкультуры), не только лучшие образцы мирового зодчества, но и надписи на заборах…

    Каждое общество имеет ту преступность (виды преступлений, их качественное своеобразие), которая соответствует культуре данного общества, является ее элементом. В современных странах Западной Европы вряд ли кто из психически нормальных людей воспользуется таким способом убийства, как колдовство, или таким способом причинения вреда здоровью, как «сглаз». Компьютерные преступления возможны только в обществах соответствующей «информационной» культуры. В российскую культуру традиционно интегрирована культура «блатная», тюремная (начиная от знаменитых «Гоп-со-смыком» и «Мурки» и кончая творчеством С. Есенина, В. Высоцкого, А. Галича и др.). Культура «подсказывает» образцы поведения, образцы разрешения конфликтов, жизненных коллизий (перестать встречаться, «выяснить отношения», вызвать на дуэль, покончить жизнь самоубийством, запить, украсть, поменять место работы и др.). Культурно обусловлены не только характер и способы совершения преступлений, но и применяемые обществом меры социального контроля, включая наказание.

    Конечно, конструктивизм в криминологии – не единственно возможный концептуальный подход. Очевидно, принципиально невозможна разработка «единственно правильной» теории. Вообще я сторонник мультипарадигмальности в науке. Но, конструктивизм в криминологии эвристичен, позволяет по-новому оценивать те или иные криминологически значимые явления, а также стратегию и тактику социального контроля над преступностью, уголовную политику государства.

    [1] Преступность не существует.

    [2] См.: Кампанелла. Город Солнца. М.-Л.: АН СССР, 1947. С.40.

    [3] См.: Спиноза Б. Избранные произведения. М.: Госполитиздат, 1957. Т. 1. С.554.

    [4] См.: Berger P., Luckmann T. The Social Construction of Reality. NY: Doubleday, 1966.

    [5] См.: Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М.: Медиум, 1995. С.11.

    [6] См.: Spector M., Kitsuse J. Constructing Social Problems. Menlo Park, 1977.

    [7] См.: Fuller R., Myers R. Some Aspects of a Theory of Social Problems / American Sociological Review, 1941. Vol. 6, February, pp. 24-32.

    [8] См.: Barkan S. Criminology: A Sociological Understanding. New Jersey: Prentice Hall, Upper Saddle River. 1997; Caffrey S., Mundy C. (Eds.) The Sociology of Crime and Deviance. Greenwich University Press, 1995; De Keseredy W., Schwartz M. Ibid., 1996, pp. 45-51; Hester S., Eglin P. (1992) Ibid., pp. 27-46; Muncie J., McLaughin E. (Eds.) The Problem of Crime. SAGE, 1996, p.13.

    [9] См.: Hess H., Scheerer S. Was ist Kriminalität? // Kriminologische Journal. 1997. Heft 2.

    [10] См.: Hulsman L. Critical Criminology and the Concept of Crime // Contemporary Crisis. 1986. N10, pp.63-80.

    [11] См.: Robinson M. Why Crime? An Integrated Systems Theory of antisocial Behavior. NJ.: Pearson Prentice Hall, 2004, p.2.

    [12] См.: Christie N. A suitable Amount of Crime, pp. 10-11.

    [13] См.: Christie N. Ibid., p.1.

    [14] См.: Hilliard P., Pantazis Ch., Tombs S., Gordon D. Beyond Criminology: Taking Harm Seriously. Pluto Press, Fernwood Publishing, 2004, pp. 11-18.

    [15] См.: Hagan J. Modern Criminology: Crime, Criminal Behavior and Its Control. NY: McGraw Hill, 1985.

    [16] См.: Кристи Н. Пределы наказания. М., 1985.

    [17] См.: Бауман З. Мыслить социологически. М.: Аспект Пресс, 1996. С.192, 193.

    [18] См.: Mathisen T. The Politics of Abolition. Essays in Political action Theory // Scandinavian Studies in Criminology. Oslo-London, 1974; Albanese J. Myths and Realities of Crime and Justice. Third Edition. Apocalypse Publishing, Co
    Категория: Юриспруденция | Добавил: lord (09.06.2010)
    Просмотров: 2185 | Комментарии: 1 | Теги: юриспруденция, криминология | Рейтинг: 0.0/0 |
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *: